Бахадыру Намазову пришлось бежать из Узбекистана за правозащитную деятельность и политические взгляды. При побеге он оставил на родине четырех детей и супругу, которым периодически поступают угрозы от властей. Одна из дочерей правозащитника уже потеряла работу.

За четыре года своего добровольного изгнания, Бахадыр успел пожить в Казахстане, Кыргызстане, России и еще раз — в Кыргызстане. В Бишкеке правозащитник ожидает результатов Управления Верховного комиссара по делам беженцев (УВКБ) ООН по своему статусу, оставаясь без собственного жилья и работы.

Вопреки всем трудностям, он смог найти любимое занятие и более того, верит, что когда-нибудь все же сможет вернуться на родину, к своей семье.

«В 2012 году в мае мне пришлось покинуть Узбекистан из-за опасности быть репрессированным.

Об угрозе меня предупредили. Можно сказать, что мне повезло. Через месяц после того, как я уехал, власти конкретно взялись за нашу организацию, всех моих коллег стали вызывать на допросы.

В начале я поехал в Казахстан на тренинг, потом, посоветовавшись с друзьями, приехал в Кыргызстан.

Не стал лететь самолетом, потому что так властям было бы легко вычислить меня. А так я верил, что найдутся люди, которые смогут помочь мне пересечь границу.

В июне 2012 года, оказавшись в Бишкеке, я сразу подал заявление в УВКБ ООН на политическое убежище.

Однако, пожив месяц в Бишкеке, я решил, что лучше ехать в Россию. Мне хотелось продолжить свою деятельность правозащитника в России, так как там около трех-четырех миллионов трудовых мигрантов из Узбекистана.

Мне казалось, что в России я буду нужным в защите прав мигрантов. Меня возмущало, что там трудовые мигранты приравнивались к преступникам.

Получается так, что до трудовых мигрантов в России все было хорошо, никто никого не убивал, никто ничего не воровал.

Жизнь в квартире с 18 мигрантами в Москве

Таким образом с июля 2012 года — по июнь 2014 года я жил в Москве. За это время, мне казалось, я решу вопрос убежища. Но потом понял, что процедуры с получением статуса беженца – это издевательство, что ли…?

Беженец приезжает в Россию, он должен сперва получить регистрацию. А кто ему ее даст, если он бежал? В России подобных бюрократических волокит очень много. Получался просто замкнутый круг. На российское гражданство я даже не рассчитывал. Мне сказали, что я не носитель русского языка и могу об этом даже не думать.

Поэтому я решил жить в России, как трудовой мигрант. Я пытался организовать работу с трудовыми мигрантами в Московском мемориале.

Спустя почти два года, я все же решил вернуться в Кыргызстан, так как в России началось сильное давление на трудовых мигрантов. Стали создавать им мелкие препятствия.

Пока я был в России, мне помогали правозащитные организации, но вся эта помощь была разовая, поэтому иногда я подрабатывал переводчиком с русского на узбекский язык.

Жил я в ужасных условиях. Проживание в Москве – это самое страшное. Все стараются нажиться на жилье трудовых мигрантов, даже те же мигранты.

Допустим, приезжают туда наши соотечественники, снимают одну квартиру за 25000-30 000 рублей. Потом туда запускают своих земляков 15 человек и с каждого получают по 4000 рублей в месяц.

А эти 15 человек лежат на полу, никаких условий нет. Зато самая дешевая койка стоит от 4000 до 5000 рублей за месяц.

Так и я жил, платил 4000 рублей. Я помню, как-то жил два месяца в однокомнатной квартире, где было 18 человек.

Помню, что из всех мигрантов самые опытные — таджики, они же еще там с 90-х годов. У них много знакомых, они знают все, что и как там делается.

Сильной дискриминации по отношению к себе я не чувствовал.

Был случай, когда я стоял в очереди в одном супермаркете и один военный начал на меня пальцем показывать, возмущаясь, что из-за таких, как мы, они стоят в очереди. Тогда я просто ответил, что он потерял честь, и тот замолк.

В Кыргызстане без работы и дома

Когда я приехал в Кыргызстан, первым делом обратился в УКЧБ ООН. Там мне сказали, что за время моего отсутствия – больше полугода — дело прекратилось. Но через месяц они все-таки приняли решение, что мое дело возобновят. Мне выдали сертификат и удостоверение лица, ищущего убежище.

Теперь жду ответа…

В Кыргызстане бытовые условия не очень, беженцу очень сложно найти работу.

Я работал руководителем среднего звена у себя в стране, есть большой опыт. А в Кыргызстане своих руководителей хватает. Как и в России, когда я заикался о такого рода работе, мне говорили: «У нас свои такие есть».

Есть организации, которые и сейчас мне помогают. Но это снова — только разовая помощь. Она оказывается, чтобы человек не окочурился на улице с холода.

Живу я у друзей, потому что у меня нет возможностей снимать для себя квартиру.

Я начал разводить цыплят и кроликов. Просто люблю возиться в земле, люблю ухаживать за животными.

Деятельность на родине

Правозащитной деятельностью я начал заниматься с 2004 года. В 2003 году возобновил свою оппозиционную деятельность. В принципе, я никогда не был согласен с политикой и существующим режимом в Узбекистане.

В 2003 году несколько оппозиционеров создали партию «Озод дехконлар партияси» («Свободная крестьянская партия» или «Партия свободных крестьян»). Это произошло как раз после 2002 года, когда в Узбекистане побывал представитель ООН по правам человека. В стране началось потепление в сторону демократизации общества. Хотя сейчас я понимаю, что это нам просто казалось.

С 2004 по 2005 года мы устраивали очень большие пикеты. У нас был свой офис. Было много провокаций в нашу сторону, на меня нападали, хотели избить, один раз даже выкрасть пытались. Ну, всякое было.

Я больше склонялся к политической деятельности, занимался защитой политических заключенных в Комитете освобождения узников совести Узбекистана.

Честности в нашей работе, все-таки, мало. Мы даем общественности знать, что есть люди, которые сидят по политическим мотивам. А вот их освобождение от нас не зависит, сколько бы мы не кричали.

От нас это не зависит. Захотят власти кого-нибудь освободить – освобождают. И преподносят зарубежным организациям: «Вот, видите, мы освободили человека, которого вы хотели освободить». А истинных политических оппонентов они там держат до кончины, либо выпускают, когда человек уже почти не способен ни на что, то есть, какого-нибудь инвалида.

Я могу привести пример: вот, выпустили одного правозащитника, он через неделю умер. Или два года назад выпустили правозащитника и оппозиционера. Сейчас он инвалид, левая рука еле-еле движется, один глаз плохо видит, все зубы выпали, раньше он весил 90 килограммов, а сейчас где-то 60.

Или, например, выпустили Санжара Умарова, у которого расстройство психики. Или, Алишера Караматова, у него сейчас последняя стадия туберкулеза.

Связь с близкими

В Узбекистане у меня остались четверо детей и супруга.

Уже старшую дочь уволили с работы. Она работала библиотекарем в Университете мировой экономики и дипломатии. Ее увольнение объяснили тем, что пришло письмо из МИДа о том, что кто-то из ее родных сидит и находится заграницей.

С родными поддерживаю связь через мобильную связь и интернет.

В Кыргызстане я себя, конечно, больше чувствую беженцем, чем мигрантом. Ведь трудовой мигрант – это тот, кто зарабатывает и конкретно знает, что он обратно приедет к себе в страну.

В моем случае, я все-таки беженец. Я не знаю конкретно, когда я могу вернуться в Узбекистан.

Возможно, это произойдет после того, как потеплеют отношения, начнутся изменения в лучшую сторону в отношении оппозиции, в отношении прав человека.

Я смогу вернуться только в том случае, если в Узбекистане произойдут какие-нибудь глобальные изменения.

Правда последние данные показывают, что в Узбекистане ничего не меняется и в ближайшее время ничего не изменится».

Комментарии